Тот день не ждал, не звал, не брил рассвет, Седьмое, утро, школьная пора. Но в...
Тот день не ждал, не звал, не брил рассвет,Седьмое, утро, школьная пора.Но в трёх километрах от Спитака — бедаВзорвала недра, дав земле ответ.Всего тридцать секунд — и рухнул град,Где школы, заводы, фабрики и храм.Разжиженный грунт, как кисель, подался к нам,Смешав цементный прах и снегопад.Ошибки ГОСТа в арматуре стен,Экономия на каждой из опор —И вот уже десятибалльный ударХоронит заживо детей на сцене смен.Двадцать пять тысяч — сухая цифра в сводке,А сорок пять — молчали под плитой.Снег сыпал белой, лживой красотой,Укрыв надежду в каждой из находок.И тысячи живых — там, в толще бетона,Кричали, стучали, пока хватало сил.А мир впервые «железный» мост открыл,Чтоб к нам летели врачи из Вашингтона.Первые сутки — без карт и шифров,Лишь эхо под плитами:Тук-тук, я жив!Сосед разбивает ладони о кирпич,Спасая ребенка из каменных ниш.Никто не командует — просто толпаИз женщин, водителей, пьяных от горя,Ломами вгрызается в недра двора,Где стонут бетонные слои горя.Они не боятся вторичных обвалов,Не слышат приказов, не ждут извне.Их руки — единственный кран на завалах,Их крик — тот спасательный круг в тишине.А следом — четвероногие тени в снегу,Из Москвы и из Альп, где чужие скалы.Они носом в бетон, они лапами — в глубину,Пока их ведут, чтоб они не устали.И падают мокрые морды на лёд,Когда тишина вместо стука — как нож.Их взгляд не прощает, когда не везёт —Собака не врёт, если чует, что дрожь.Но к утру голоса затихают под снегом,Лишь стук по трубе — как последний ответ.Армия издалека. Бессильны, увы.Сотни афтершоков. Стужа. Метель на планете.А утром мороз сковал плиты в гранит,И нет уже гроба, и нет уже свеч.В ковры заворачивают, чтоб не срамитьТела, что не может уже уберечь.Братская яма — как общий причал,Где дети и матери — в слое одном.Ни имени, ни креста, ни свеча —Лишь снег, что ложится на всё, как пломба, на слом.Пятьсот тысяч без крова — в палатках и снах,Где каждый восьмой — потерял свой очаг.И над Гюмри — пепельный, скорбный стяг,И вопрос без ответа в седых небесах.Ведь знали, предупреждали — за год!Но голос науки был брошен в пролёт.Теперь на руинах — мемориал,И сердце стучит:Как мы выжили, год?В декабре восемьдесят восьмого, в дыму перестройки,Когда грохот толчков перекрыл всякий предел,Ты выстоял, город, но память не стереть,Чтоб каждый, читая, рыдал наяву....И мать до сих пор у завалов стоит,Над белым снегами, где сын не пропит.И колокол Спитака не молчит,Пока мы живём — эта боль не забыта.#Подслушано_Ковернино
Admin
0
4
Тот день не ждал, не звал, не брил рассвет,
Седьмое, утро, школьная пора.
Но в трёх километрах от Спитака — беда
Взорвала недра, дав земле ответ.
Всего тридцать секунд — и рухнул град,
Где школы, заводы, фабрики и храм.
Разжиженный грунт, как кисель, подался к нам,
Смешав цементный прах и снегопад.
Ошибки ГОСТа в арматуре стен,
Экономия на каждой из опор —
И вот уже десятибалльный удар
Хоронит заживо детей на сцене смен.
Двадцать пять тысяч — сухая цифра в сводке,
А сорок пять — молчали под плитой.
Снег сыпал белой, лживой красотой,
Укрыв надежду в каждой из находок.
И тысячи живых — там, в толще бетона,
Кричали, стучали, пока хватало сил.
А мир впервые «железный» мост открыл,
Чтоб к нам летели врачи из Вашингтона.
Первые сутки — без карт и шифров,
Лишь эхо под плитами:Тук-тук, я жив!Сосед разбивает ладони о кирпич,
Спасая ребенка из каменных ниш.
Никто не командует — просто толпа
Из женщин, водителей, пьяных от горя,
Ломами вгрызается в недра двора,
Где стонут бетонные слои горя.
Они не боятся вторичных обвалов,
Не слышат приказов, не ждут извне.
Их руки — единственный кран на завалах,
Их крик — тот спасательный круг в тишине.
А следом — четвероногие тени в снегу,
Из Москвы и из Альп, где чужие скалы.
Они носом в бетон, они лапами — в глубину,
Пока их ведут, чтоб они не устали.
И падают мокрые морды на лёд,
Когда тишина вместо стука — как нож.
Их взгляд не прощает, когда не везёт —
Собака не врёт, если чует, что дрожь.
Но к утру голоса затихают под снегом,
Лишь стук по трубе — как последний ответ.
Армия издалека. Бессильны, увы.
Сотни афтершоков. Стужа. Метель на планете.
А утром мороз сковал плиты в гранит,
И нет уже гроба, и нет уже свеч.
В ковры заворачивают, чтоб не срамить
Тела, что не может уже уберечь.
Братская яма — как общий причал,
Где дети и матери — в слое одном.
Ни имени, ни креста, ни свеча —
Лишь снег, что ложится на всё, как пломба, на слом.
Пятьсот тысяч без крова — в палатках и снах,
Где каждый восьмой — потерял свой очаг.
И над Гюмри — пепельный, скорбный стяг,
И вопрос без ответа в седых небесах.
Ведь знали, предупреждали — за год!
Но голос науки был брошен в пролёт.
Теперь на руинах — мемориал,
И сердце стучит:Как мы выжили, год?
В декабре восемьдесят восьмого, в дыму перестройки,
Когда грохот толчков перекрыл всякий предел,
Ты выстоял, город, но память не стереть,
Чтоб каждый, читая, рыдал наяву.
...И мать до сих пор у завалов стоит,
Над белым снегами, где сын не пропит.
И колокол Спитака не молчит,
Пока мы живём — эта боль не забыта.
#Подслушано_Ковернино
Седьмое, утро, школьная пора.
Но в трёх километрах от Спитака — беда
Взорвала недра, дав земле ответ.
Всего тридцать секунд — и рухнул град,
Где школы, заводы, фабрики и храм.
Разжиженный грунт, как кисель, подался к нам,
Смешав цементный прах и снегопад.
Ошибки ГОСТа в арматуре стен,
Экономия на каждой из опор —
И вот уже десятибалльный удар
Хоронит заживо детей на сцене смен.
Двадцать пять тысяч — сухая цифра в сводке,
А сорок пять — молчали под плитой.
Снег сыпал белой, лживой красотой,
Укрыв надежду в каждой из находок.
И тысячи живых — там, в толще бетона,
Кричали, стучали, пока хватало сил.
А мир впервые «железный» мост открыл,
Чтоб к нам летели врачи из Вашингтона.
Первые сутки — без карт и шифров,
Лишь эхо под плитами:Тук-тук, я жив!Сосед разбивает ладони о кирпич,
Спасая ребенка из каменных ниш.
Никто не командует — просто толпа
Из женщин, водителей, пьяных от горя,
Ломами вгрызается в недра двора,
Где стонут бетонные слои горя.
Они не боятся вторичных обвалов,
Не слышат приказов, не ждут извне.
Их руки — единственный кран на завалах,
Их крик — тот спасательный круг в тишине.
А следом — четвероногие тени в снегу,
Из Москвы и из Альп, где чужие скалы.
Они носом в бетон, они лапами — в глубину,
Пока их ведут, чтоб они не устали.
И падают мокрые морды на лёд,
Когда тишина вместо стука — как нож.
Их взгляд не прощает, когда не везёт —
Собака не врёт, если чует, что дрожь.
Но к утру голоса затихают под снегом,
Лишь стук по трубе — как последний ответ.
Армия издалека. Бессильны, увы.
Сотни афтершоков. Стужа. Метель на планете.
А утром мороз сковал плиты в гранит,
И нет уже гроба, и нет уже свеч.
В ковры заворачивают, чтоб не срамить
Тела, что не может уже уберечь.
Братская яма — как общий причал,
Где дети и матери — в слое одном.
Ни имени, ни креста, ни свеча —
Лишь снег, что ложится на всё, как пломба, на слом.
Пятьсот тысяч без крова — в палатках и снах,
Где каждый восьмой — потерял свой очаг.
И над Гюмри — пепельный, скорбный стяг,
И вопрос без ответа в седых небесах.
Ведь знали, предупреждали — за год!
Но голос науки был брошен в пролёт.
Теперь на руинах — мемориал,
И сердце стучит:Как мы выжили, год?
В декабре восемьдесят восьмого, в дыму перестройки,
Когда грохот толчков перекрыл всякий предел,
Ты выстоял, город, но память не стереть,
Чтоб каждый, читая, рыдал наяву.
...И мать до сих пор у завалов стоит,
Над белым снегами, где сын не пропит.
И колокол Спитака не молчит,
Пока мы живём — эта боль не забыта.
#Подслушано_Ковернино
